ТРУБАЧ

поэма в 4 частях

Часть 2. ТАМ ЖЕ С ГОСТЯМИ

Был вечер. Гости ели и пили. Было жарко
На улице, где сели застольничать. И звезды
Глядели чуть устало, как лев из зоопарка,
На то, как люди смотрят на них. Приморский воздух,
Вино и суть событья пьянили и дурили.
Трубач следил за Люсей. Она болтала в хоре
Веселых женщин, фоном для них звучало море.
И мужики болтали, глотали и жевали.
Но что-то оставалось несказанным – все знали.

“Как хорошо, что, Люда, вы выбрались с ним вместе
Сюда, – сказала Люсе друга жена на ухо, –
Ведь все как быть – не знают, а сердце не на месте.
А он с тобою рядом – орел!”  И голос глухо
Звуча, вдруг надорвался. Но женщина в улыбку
Свой спрятала надрыв и старалась, видно, шибко.
Трубач это заметил и показал язык ей.
И друг, что слева, громко воскликнул: “Да, здесь зыко!

Вы здорово, ребята, придумали забраться
Сюда аж на неделю – жить в домике у моря!”
“Шесть дней!” – трубач поправил. “Не мелочитесь, братцы, –
Продолжил друг, – здесь сердце ликует на просторе!”
Все будто разобрали назначенные роли. –
И вот подруга робко вступила: “А гастроли
Где следующие будут?” Трубач в таком вопросе
Нашел подвох. “Не будет гастролей впредь! Я бросил!”

Он гордо засмеялся. Все гулко замолчали.
Вовсю шумело море, как будто заглушая.
И Люся улыбнулась. “Чего вы заскучали? –
Сказал трубач. – А что там творится в мире?” “Ша, я
Вам доложу!” – друг, веки поднявший, сигарету
Засунув в зубы, счастлив тем, что он может эту
Исправить сцену, начал рассказывать всем смачно,
Что жизнь опять в России сложилась неудачно.

Что не хватает снова какой-то важной доли
В том, что творится в сердце страны, в ее устоях,
Что больше предрассудкам привыкли верить что ли,
И сами знать не смеем, чего Россия стоит.
А ведь так просто, вроде, добавить благородства
Да искренности в каждый жест, вместе побороться
Всем за привычку делать добро, смягчая нравы.
И как бы засверкала любимая держава!

И Люся отозвалась вдруг: “Разве ж так возможно?!
Для этого, наверно, менять сознанье нужно
У многих, очень многих людей! Им будет сложно
Понять – они привыкли душой лениться дружно,
Не принимая эти премудрости от лени,
И гордо отвергая попытки осмысленья
Своих же неурядиц и мук, что душу травят!
Нет, трудно мне представить, что кто-то нас исправит!”

Но тут с женою друга случился приступ смеха.
Чуть справившись с собою, она всем пояснила,
Что вспомнила, как в школе был медосмотр – потеха:
“Водили нас в диспансер. Меня там колотило,
Поскольку дело было зимой, кругом был кафель
Холодный и облезлый, шприцы в стеклянном шкафе.
Последний кабинет был, сказал нам кто-то: “Будут
Здесь брать мазок!” Ту сцену я вечно не забуду.

Все поняли: из попы возьмут мазок лопаткой.
Представилось, что тетка воткнет со стервы силой.
Я, будучи девчонкой на пол мужской уж падкой
В мечтах, по-детски робкой была, еще и хилой,
Хоть дело в старшем классе случилось... Самой первой
Пошла я. Но, о ужас, столкнулась не со стервой
Противной, а с холеным самцом в халате белом.
Он отвернулся, к шкафу пойдя движеньем смелым

И буркнул: “Подходите!”  Вся съежившись, стянула
Колготки я с трусами, задрав повыше юбку.
Пошла к нему и раком там встала, хоть струхнула
Так, что, наверно, попа вся покраснела. “Груб, как
Зверь дикий, будет дядя!” – кошмарила себя я,
И стыд, и боль проникли в меня уже, пронзая.
Но вдруг: “Мазок из горла!” – был голос с того света.
“Наверно, раздеваться, – сказал он, – смысла нету!”

Все засмеялись тихо, захохотали волны.
“Так я к чему все это! – жена сказала друга,
Продолжив, – мы готовы всегда, и этим полны,
К тому, что нас обидят повсюду там, где руку
Приложит государство. Не государство даже,
А, как сказать, – обычай, суть действий, что на страже
Стоят, не приучая быть добрым без корысти.
Мы потому в такую петлю все забрались и!

Ну это ж просто дикость, когда в лечебном месте,
Где каждого с усердьем должны ласкать и холить,
Ужасно некомфортно и страшно. С детства вместе
Мы к этому привыкли. Нас нужно всех уволить
И новых, не привыкших к бардачности и злости,
Набрать!..” Она умолкла. “Вы ешьте больше, гости!” –
Сказал трубач, очнувшись. “Ой, чуть еще – я лопну!” –
Подруга пробасила. “А я вон рому хлопну!” –

Воскликнул муж подруги зачем-то тоже басом. 
И вдруг спросила Люся: “Так тот мужик в халате –
Не стал ли твоей позой он пользоваться, часом?
И что потом с тобою он сделал в результате?”
“Тактично и не больно он взял мазок из горла.
По-взрослому отнесся. Я вышла – и проперло
Меня: я, сев, заржала, как лошадь, в коридоре
И долго хохотала в девическом задоре.”

“Вот видишь, – муж подруги сказал,  – не всех нас надо
Уволить! – жутко красный от рому иль от мысли. –
У нас всегда за рюмкой мы спорим: “Чья вина-то?!”
И “Как нам все исправить?!” До дна себя изгрызли!
А может, просто нужно, чтоб все по-человечьи,
Чтоб правила не волчьи внутри нас, а овечьи
Навек установились. И чтоб следить за этим
Всем духом нашим общим, раз в мудрецы мы метим!”

И долго все смеялись, болтали и жевали,
Курили и гуляли, топча песок с оттяжкой.
Трубач глядел на Люсю и пил, не уставая,
Потом пошли купаться всей дружною компашкой.
И волны набегали на их тела ночные.
И время позабыло про все дела земные –
И, будто задержалось, смотря на эти сцены,
Как будто эти жизни – впрямь, вечны, раз бесценны.

продолжение следует…